Людвиг фон Мизес «Свобода и собственность»
Докапиталистическая система производства была ограничительной. Её исторической основой было военное завоевание. Победоносные короли раздавали землю своим паладинам. Эти аристократы были господами в буквальном смысле слова, поскольку не зависели от покровительства потребителей, покупающих или отказывающихся от покупки на рынке. Напротив, именно они сами были главными заказчиками обрабатывающей промышленности, которая в условиях цеховой системы была организована на корпоративной основе. Эта система противостояла нововведениям. Она запрещала отклонения от традиционных методов производства. Количество людей, для которых находились рабочие места, даже в сельском хозяйстве или ремесле, было ограничено. В таких условиях многим людям, по словам Мальтуса, приходилось обнаруживать, что «на великом пиру природы для него нет свободного места» и что «она велит ему уйти». Тем не менее некоторые из этих изгнанников всё же умудрялись выжить, заводили детей и тем самым безнадёжно увеличивали число обездоленных.
Но затем пришёл капитализм.
Обычно радикальные новшества, принесённые капитализмом, видят в замене ремесленных мастерских с их примитивными и менее эффективными методами на механизированные фабрики. Однако это довольно поверхностный взгляд. Отличительная черта капитализма, которая выделяет его среди докапиталистических способов производства, — это его новый принцип сбыта. Капитализм — это не просто массовое производство, а массовое производство ради удовлетворения потребностей масс.
Ремёсла “старых добрых времён” обслуживали почти исключительно нужды состоятельных. А фабрики начали производить дешёвые товары для большинства. Всё, что выпускали ранние фабрики, было предназначено для обслуживания широких слоёв населения — тех же самых людей, которые на этих фабриках и работали. Они обслуживали их либо напрямую, поставляя готовые товары, либо косвенно — через экспорт, тем самым обеспечивая приток иностранной еды и сырья. Этот принцип сбыта был отличительной чертой как раннего капитализма, так и капитализма современного.
Сами работники являются покупателями, которые потребляют подавляющее большинство всех произведённых товаров. Они — суверенные клиенты, которые “всегда правы”. Их выбор — покупать или не покупать — определяет, что должно производиться, в каком количестве и какого качества. Покупая то, что им больше всего подходит, они делают одни предприятия прибыльными и способствуют их росту, а другие — убыточными, что приводит к их сокращению. Таким образом, они постоянно перераспределяют контроль над средствами производства в пользу тех предпринимателей, которые лучше всего удовлетворяют их потребности.
При капитализме частная собственность на средства производства является социальной функцией. Предприниматели, капиталисты и землевладельцы являются, так сказать, доверенными лицами потребителей, и их мандат может быть отозван. Чтобы быть богатым, недостаточно однажды накопить и сберечь капитал. Необходимо снова и снова вкладывать его в те области, где он наилучшим образом удовлетворяет потребности потребителей. Рыночный процесс — это ежедневно повторяющийся плебисцит, и он неизбежно изгоняет из числа прибыльных людей тех, кто не использует свою собственность в соответствии с указаниями, даваемыми обществом.
Но бизнес, объект фанатичной ненависти со стороны всех современных правительств и самоназванных интеллектуалов, приобретает и сохраняет масштаб только потому, что работает для масс. Заводы, обслуживающие роскошь немногих, никогда не достигают больших размеров.
Недостатком историков и политиков XIX века было то, что они не осознали, что рабочие были главными потребителями продукции промышленности. В их представлении наёмный работник был человеком, трудящимся исключительно на благо паразитического праздного класса. Они пребывали в заблуждении, что фабрики ухудшили положение рабочих. Если бы они обратились к статистике, то легко бы обнаружили ошибочность своего мнения. Детская смертность снизилась, средняя продолжительность жизни увеличилась, численность населения возросла, и средний человек начал пользоваться удобствами, о которых даже зажиточные люди прежних эпох не могли мечтать.
Однако это беспрецедентное обогащение масс было лишь побочным продуктом промышленной революции. Её главным достижением стало перенесение экономического господства от землевладельцев ко всему населению. Обычный человек больше не был тягловой силой, которой приходилось довольствоваться крошками, падавшими со стола богатых. Три касты изгоев, характерные для докапиталистических эпох — рабы, крепостные и те люди, которых отцы церкви, схоласты, а также британское законодательство с XVI по XIX век называли «бедными» — исчезли. Их потомки в новых условиях бизнеса стали не только свободными рабочими, но и покупателями.
Это радикальное изменение отразилось в том акценте, который бизнес стал делать на рынках. Бизнесу прежде всего нужны рынки — и снова рынки. Это был лозунг капиталистического предпринимательства. Рынки — это значит покровители, покупатели, потребители.
При капитализме существует только один путь к богатству: обслуживать потребителей лучше и дешевле, чем это делают другие.
Внутри магазина или фабрики хозяин — или, в случае корпорации, представитель акционеров, президент — является начальником. Но это начальство лишь кажущееся и условное. Оно подчинено верховенству потребителей. Потребитель — король, настоящий хозяин, и производитель обречён, если не превзойдёт своих конкурентов в лучшем обслуживании потребителей.
Именно это великое экономическое преобразование изменило лицо мира. Оно очень быстро перенесло политическую власть из рук привилегированного меньшинства в руки народа. Всеобщее избирательное право последовало по стопам промышленного освобождения. Обычный человек, которому рыночный процесс дал власть выбирать предпринимателей и капиталистов, получил аналогичную власть и в сфере государственного управления. Он стал избирателем.
Это было подмечено выдающимися экономистами, как мне кажется, впервые покойным Фрэнком А. Феттером, что рынок — это демократия, в которой каждый пенни даёт право голоса. Правильнее было бы сказать, что представительная демократия — это попытка устроить конституционный порядок по образцу рынка, но этого замысла никогда не удаётся полностью достичь. В политической сфере всегда преобладает воля большинства, и меньшинства должны ей подчиняться. Однако она также служит и меньшинствам — при условии, что их число не настолько мало, чтобы их можно было игнорировать. Индустрия одежды шьёт не только для людей с обычной фигурой, но и для полных; издательское дело выпускает не только вестерны и детективы для широкой публики, но и книги для взыскательных читателей.
Существует и второе важное различие. В политической сфере у отдельного человека или небольшой группы нет возможности ослушаться воли большинства. Но в интеллектуальной сфере частная собственность делает бунт возможным. Бунтарь должен заплатить цену за свою независимость; в этой вселенной нет наград, которых можно достичь без жертв. Но если человек готов заплатить цену, он свободен отклониться от господствующей ортодоксии или неоортодоксии. В каких бы условиях оказались еретики вроде Кьеркегора, Шопенгауэра, Веблена или Фрейда в социалистическом государстве? А Моне, Курбе, Уолт Уитмен, Рильке или Кафка?
Во все времена первопроходцы новых форм мышления и действия могли работать только потому, что частная собственность позволяла им презирать уклады большинства. Лишь немногие из этих отщепенцев обладали достаточной экономической независимостью, чтобы бросить вызов правительству и мнению большинства. Но в атмосфере свободной экономики они находили среди общества людей, готовых помочь и поддержать их. Что бы делал Маркс без своего покровителя — фабриканта Фридриха Энгельса?